Быть бездомным в Берлине. Тело
Журналист оказался в экстремальных обстоятельствах. И анонимно рассказывает про свой опыт
В одном из классических описаний жизни на городском дне — «Фунты лиха в Париже и Лондоне» — Джордж Оруэлл делает важнейшие наблюдения об опыте постоянного голода:
«Открываешь, что такое — быть голодным. С комком хлеба и маргарина на дне желудка ходишь, глазеешь на витрины. Везде еда, гигантские, оскорбительно расточительные груды: свиные туши, корзины горячих булок, пирамиды желтых плит масла. От вида всей этой массы съестного переполняешься сопливой жалостью к себе. Открываешь неотделимую от бедности хандру; тянутся дни, когда дел никаких, а сам ты — вялый, недокормленный, ко всему безразличен».
Вроде бы в Берлине 2026 года совершенно необязательно голодать. Еды тут производится куда больше, чем смогло бы съесть все население города, даже если бы все берлинцы одновременно зверски проголодались. Просто обратите внимание, сколько несъеденных сэндвичей и прочего добра остается на витринах. К концу рабочего дня это все превращается в отходы.
И если вы бездомный, то все эти высококалорийные богатства могут стать вашими — (почти) совершенно бесплатно! Для этого нужно всего лишь преодолеть голодную апатию и дойти до столовой для бездомных. Желательно делать это регулярно и заранее, не дожидаясь урчания в животе.
Причину, почему дойти до еды не всегда получается, Оруэлл объясняет очень точно: хронический голод парализует волю. Многие берлинские бездомные выглядят такими истощенными вовсе не потому, что для них не хватает еды. Да, завтрак в ночлежке обычно выглядит как одинокий кусок хлеба с сыром и стакан чая — на таком до восьми вечера не протянешь. Но после утренней выписки можно сразу отправиться на одну из множества точек раздачи калорий. Правда, все это требует определенных усилий и ресурсов — типа способности ориентироваться во времени и пространстве. То есть именно того, что стремительно иссякает, если вы уже достаточно долго постоянно голодны и хронически недоспали (и особенно если ваша зависимость внезапно требует бросить все остальное и обслужить ее).
На одном только отрезке между Котти и Мерингдамом — в пределах неторопливой получасовой прогулки от Гёрлицер-парка и ночлежки на Олауэрштрассе — есть как минимум два заведения, где днем до обеда можно не только посидеть в тепле, но и до отвала наесться вчерашних сэндвичей, выпечки, часто еще вполне свежих йогуртов, фруктов и прочих скоропортящихся продуктов, которые списывают супермаркеты.
Первое — на Segitzdamm, 42, второе — на Gitschiner Strasse, 15. В обоих волонтеры готовят горячий обед прямо там же из списанных, но вполне свежих продуктов. Единственное, о чем вас могут попросить, — символические 20 центов за чашку кофе. Но и ту вам дадут бесплатно, если нет монетки. Только уточняйте время работы, чтобы случайно не наткнуться на хуй без соли вместо приличной еды.
Короче, вариантов масса. Можно вообще попросить нарезать вам дёнер-кебаб бесплатно. Худшее, что может случиться, — вежливое «нет». Вам не нужно, как персонажу Оруэлла, облизываться на витрины: в этих витринах вам часто дадут поесть без всякого морализаторства.
Но голод — не просто отсутствие еды. Голод — это состояние сознания, которое парализует тебя, делает неспособным даже на простейшие действия. После двух дней без нормального питания и сна ты едва способен доползти до места, где раздают бесплатный суп. Ты можешь только лежать, сидеть или стоять на месте с остановившимся взглядом, чтобы не вызвать еще большего дискомфорта лишними движениями.
Вот почему, несмотря на повсеместную доступность бесплатной еды в Берлине, голод не стоит недооценивать. И вот почему гигиена становится критичнее, чем когда-либо. Когда в животе начинает урчать, ты уже находишься на грани превращения из человека в объект городского благоустройства — в проблему, грязную, вонючую, портящую вид улицы вещь, которую нужно либо спрятать, либо «привести в приличный вид» через душ — в условиях, казалось бы, специально созданных для того, чтобы душ казался невыносимым.
Оруэлл описал систему викторианской Англии и парижских трущоб 1920-х, которая использовала дерьмо как инструмент контроля. Английские приюты были устроены так, чтобы их постояльцы не могли оставаться чистыми даже при большом желании. Система производила грязь, а затем использовала ее как доказательство собственной циркулярной логики: раз он там находится, значит, заслужил. Мол, да вы полюбуйтесь, как оно выглядит и пахнет, — разве такое может быть приличным человеком?!
Берлин 2026 года фантастически более продвинут в смысле общественного устройства и доступности социальных услуг для самых незащищенных членов общества. Но фундаментально отношение самого общества к носителям ярких чувственных раздражителей — остро неприятному запаху, вызывающе неряшливому виду — почти не изменилось. Люди будут корчить брезгливую мину и демонстративно отворачиваться ровно так же, как они это делали при Оруэлле сто лет назад.
Причина, по которой душевая ночлежки на Олауэрштрассе выглядит и пахнет именно так, как она выглядит и пахнет, а не иначе, — не в том, что кто-то специально назло создал ад для особо брезгливых бездомных. Душевая такая грязная и запущенная, потому что это старое здание, которое пропускает через себя больше сотни человек в сутки — спят ли они там или просто приходят на ужин — 365 дней в году, и его нельзя закрыть на ремонт без социальной катастрофы. Куда денутся все эти люди? Обратно на Александрплац? Поэтому ночлежка продолжает работать как работала. Руководство ежедневно получает отчет о том, что произведено столько-то помывочных мероприятий, столько-то человек получили временное размещение.
Американский антрополог Пол Фармер пишет, что структурное насилие встроено в политическую и экономическую организацию нашего социального мира; это насилие, которое осуществляется систематически — то есть опосредованно — по отношению ко всем носителям определенного социального статуса.
Еще раз: не существует мерзавцев, специально сделавших душевую убогой и омерзительной. Напротив, почти все люди, с которыми вы встретитесь на своем пути через круги берлинского дна, делают свою работу в ваших интересах. Волонтеры, которые каждый день раздают еду и полотенца, делают это бесплатно и добровольно — просто потому, что так им диктует их система ценностей.
Никто из них не хочет, чтобы вам приходилось выбирать между собственным отвращением от — по сути — общественной уборной, в которой приходится приводить себя в порядок, и брезгливыми взглядами окружающих. Но когда вы оказались на дне, ваше тело активно работает против вас. Когда вы не можете ни облегчиться в любое удобное для вас время, ни смыть с тела накопившуюся грязь — буквально молекулы самого себя, — вы вынуждены либо смириться с последствиями, либо тратить свои ограниченные силы на поиск ограниченных ресурсов в обмен на выполнение главного условия социального контракта: быть «достойной» жертвой обстоятельств, в которых вы оказались.
Ваша жизнь теперь — это незаметная (для вас, по крайней мере, в начале), но непрерывная утрата человеческого достоинства, которая транслируется во вполне конкретные материальные потери. Человеку, который пахнет дешевым дезодорантом, скорее дадут поесть и погреться в лобби, чем тому, от которого пахнет вокзалом, на котором он ночевал. Теперь ваше выживание гораздо больше зависит от восприятия вас случайными людьми. И если люди чувствуют, что они для вас либо ресурс (источник мелочи, еды и так далее), либо препятствие на пути к ресурсу, то никакой симпатии вы у них не вызовете — не больше чем смятый пакет с недоеденным кебабом у них под ногами.
С долгой, непрерывной и в какой-то момент необратимой потерей достоинства можно бороться только короткой и интенсивной. Справьтесь с позывом немедленно выбежать из душа на свежий воздух. Захватите с собой шлепки или фейковые кроксы, которые продаются за пару евро на любом уличном базаре. Поход в душ уже не будет казаться таким невыносимым. Поверьте, три минуты — и вы почувствуете себя новым человеком. Не в смысле переродившимся. Но теперь вы доказали себе (и системе, если она смотрит), что вы не отход. Вы человек, который способен заботиться о себе даже в условиях структурного насилия. Вы человек, в котором теперь никто не распознает бездомного в вагоне метро или на точке фастфуда. Вы снова один из них, обычный городской житель, а не объект статистики и предмет благотворительности.
Потому что бездомный — это по умолчанию существо неопределенного пола и возраста, копошащееся в груде тряпья под мостом, а не такой же обычный городской профессионал, в силу трагического или просто дурацкого стечения обстоятельств оставшийся без ночевки и средств к существованию.
Поэтому не пренебрегайте и гигиеной зубов, ногтей и волос: их вид сообщает о вас окружающим не менее, чем исходящий от вас запах. Борода — это нормально, если это опрятная щетина, а не свалявшийся ком с ошметками позавчерашнего кебаба. Все эти процедуры можно произвести и бесплатно — например, рядом с Херманнплатц есть благотворительный фонд Rise Foundation (Weserstraße 21), где можно бесплатно подстричься, а в гигиеническом центре для бездомных между вокзалом Zoologischer Garten и самим зоопарком (Jebenstraße 5) могут даже подрихтовать катастрофически отросшие ногти на ногах.
Где-то можно подлечить зубы или обработать инфекцию — спросите у волонтеров, они подскажут, где это можно сделать поскорее. Но лучше как можно больше рассчитывать на себя и инвестировать в базовый набор гигиены с ножницами или кусачками для ногтей, а также самый дешевый триммер из TK Maxx.
А если совсем невмоготу терпеть опыт общажного душа на Олауэрштрассе, то в чуть более камерных дневных центрах обычно бывает одиночная душевая кабинка — крайне непритязательно, но интимнее, чем общественные или ночлежные душевые.
На Segitzdamm, 42 как раз такая. Попросите на стойке у волонтеров полотенце, гель для душа и пену для бритья, если надо. Конкретно на Зегицдамм выдадут и бритвенный станок, и триммер, если попросите. Идите мыться. Главное — приберитесь за собой: сполосните душ, раковину от щетины, а пол протрите из стоящего рядом ведра.
Помните, что три минуты в этом грязном душе — это осознанное неподчинение хоть и ненамеренно, но дегуманизирующей системе. Это отказ добровольно стать тем, чем система тебя считает: отходом. Потому что завтра кто-то будет смотреть на грязный пол душевой и думать: «А нахрена мне это надо?» А ты дал ему ответ: чтобы не стать отходом. Не потому, что ты обязан что-то кому-то доказывать. Не потому, что ты должен «выбраться».
А просто потому, что пока ты заботишься о себе, ты остаешься человеком в глазах других таких же, как ты, а не предметом. Это не геройство. Это минимальный акт самоуважения в условиях, в которых ты оказался.
Продолжение следует.